Previous Entry Share Next Entry
выцветшая акварель
adelina_felice

 Единственное, что помню это рассвет. Его краски были везде. И в моей душе тоже. Помню было тихо. А потом зашумел день. Но я уже спала. Не помню, какая по счету бессонная ночь. Тогда они все были такими. Как затянувшийся день.

 Двое в двух разных местах рисовали две разные жизни. Буквами, словами, мыслями, фразами. Он - длинными, с частым вопросительным на конце. Она – короткими ответами с редкими дополнениями. Догадывалась, частичками нервных окончаний, предугадывая, к чему приведет эта живопись. Но продолжала писать по живому. Он сделал первый ход к недоступности, четко определив контуры рисунка, и каждым штрихом открывал новые очертания.

Тянущиеся, дотошные дни. И ночи стали такими же. Часто забывала – было много дел. Тем становилось легче. Ширились границы бодрости. Лето – натруженное и мягкое расплывалось внутри. Приходилось улыбаться. Потому что не улыбаться было невозможно. Время дробилось на часы и месяцы, и ночи и полудни.

Помню было много зелени. И иногда ею пахло. Навязчиво потягивало от земли и воздуха. Тогда становилось совсем легко. И время исчезало. Менялись местами закаты и звезды. Они влекли, растянувшись на макушках домов, и дремотно потягивались. Было необычное лето.

Непозволительной роскошью было привыкать. К разговорам, к мыслям, к недомолвкам, к надеждам, к существованию. Первым чувством стала радость. Она отнеслась к ней недоверчиво и сопротивляясь. Он - упрямо делая ставки, одну за другой.  Образы носились вокруг, все чаще обоюдно оседая в головах.

Глупые мысли. Точно вкривь уносят от пути. Вздрагивание плеч от холода. Рассветы бывают разными. Холодными и промозглыми. Помнится тот относился к последним. Остывшие исчезающие тени. И бесконечные звуки, прильнувшие друг к другу. Засыпающие огни на его лице. Дрожащие, судорожные тела. Не раскрытые веки.

Теперь они рисовали днем. Грифели букв не изменились. Но карандаш иногда нарочно останавливался, не доводя линию до задуманной точки.  

Палило солнце, но помню было холодно. Особенно в некоторые дни. Когда мыслей становилось слишком мало и какая-то, особенно навязчивая, частая, садилась на свое законное место и начинала раздуваться в огромное бурое пятно. Помню, тогда не было музыки. Ни вокруг, ни внутри. Было пусто и не хотелось улыбаться.

Связывающие в один узел, мимолетные губы. Любующиеся глазами глаза. Смеющиеся ласково уголками. Порывистые руки с длинными аккуратными пальцами. Зыбкие искренние обещания. Платье, раскиданное по узким дощечкам и дерево рядом.

Первая капля. Еще одна. И еще. Случайно упали на его контуры. Она была расстроена. Хотела же сделать графику! Непонятно, зачем полезла в гуашь. Теперь, старательно промокнув платок, счищала пятно с бумаги. Долго старалась. Не полностью, но получилось.  Потом продолжила рисовать. Отходила, но неизменно возвращалась.

Было страшно. Теряла зрение. И обоняние. Запахи и предметы смешались и отделялись друг от друга с усилием, не обретая формы. Не видно камней под ногами. И приходилось не поднимать головы, чтобы не расшибиться.

Машины, люди. Все чаще он снова смотрел на звезды. Веселился, иногда тосковал. Наконец вспомнил. На раскрытом альбоме стояла чашка недопитого кофе. Он взял ее, сделал пару холодных и невкусных глотков. Равнодушно, порывисто пролистал весь альбом. Броские разноцветные портреты. Он иногда возвращался к редким недорисованным. Добавлял немного краски, снова чувствовал запах сочетаний и откладывал альбом.  Теперь же листал его целенаправленно, медленно, сравнивая. Дошел до последнего рисунка. Черно-белый, немного осталось. Провел пальцами по следам грифеля и резко захлопнул альбом.

Каждая черта была чужой. Чьей-то. Штрихи ложились разными руками. Просмотрев его любимые картины, увидела ту же кисть. Тем непонятнее казался его портрет.  Потом стал блеклым и затерялся в прошлом.

Ничего не осталось. Только затонувшие корабли с портретами и лазурными воспоминаниями. Тянутся другие, иногда поднимая со дна обрезки покрытых золотом, не изъеденных еще ржавчиной, мачт. Ничего не осталось, кроме этого песка.  Оседает обратно, больше не мешает кристальной воде и бывает вечно остается непотревоженным.  Единственное, что помню это рассвет. Его краски были везде. И в моей душе тоже. Помню было тихо. А потом зашумел день. Но я уже спала. Не помню, какая по счету бессонная ночь. Тогда они все были такими. Как затянувшийся день.

 Двое в двух разных местах рисовали две разные жизни. Буквами, словами, мыслями, фразами. Он - длинными, с частым вопросительным на конце. Она – короткими ответами с редкими дополнениями. Догадывалась, частичками нервных окончаний, предугадывая, к чему приведет эта живопись. Но продолжала писать по живому. Он сделал первый ход к недоступности, четко определив контуры рисунка, и каждым штрихом открывал новые очертания.

Тянущиеся, дотошные дни. И ночи стали такими же. Часто забывала – было много дел. Тем становилось легче. Ширились границы бодрости. Лето – натруженное и мягкое расплывалось внутри. Приходилось улыбаться. Потому что не улыбаться было невозможно. Время дробилось на часы и месяцы, и ночи и полудни.

Помню было много зелени. И иногда ею пахло. Навязчиво потягивало от земли и воздуха. Тогда становилось совсем легко. И время исчезало. Менялись местами закаты и звезды. Они влекли, растянувшись на макушках домов, и дремотно потягивались. Было необычное лето.

Непозволительной роскошью было привыкать. К разговорам, к мыслям, к недомолвкам, к надеждам, к существованию. Первым чувством стала радость. Она отнеслась к ней недоверчиво и сопротивляясь. Он - упрямо делая ставки, одну за другой.  Образы носились вокруг, все чаще обоюдно оседая в головах.

Глупые мысли. Точно вкривь уносят от пути. Вздрагивание плеч от холода. Рассветы бывают разными. Холодными и промозглыми. Помнится тот относился к последним. Остывшие исчезающие тени. И бесконечные звуки, прильнувшие друг к другу. Засыпающие огни на его лице. Дрожащие, судорожные тела. Не раскрытые веки.

Теперь они рисовали днем. Грифели букв не изменились. Но карандаш иногда нарочно останавливался, не доводя линию до задуманной точки.  

Палило солнце, но помню было холодно. Особенно в некоторые дни. Когда мыслей становилось слишком мало и какая-то, особенно навязчивая, частая, садилась на свое законное место и начинала раздуваться в огромное бурое пятно. Помню, тогда не было музыки. Ни вокруг, ни внутри. Было пусто и не хотелось улыбаться.

Связывающие в один узел, мимолетные губы. Любующиеся глазами глаза. Смеющиеся ласково уголками. Порывистые руки с длинными аккуратными пальцами. Зыбкие искренние обещания. Платье, раскиданное по узким дощечкам и дерево рядом.

Первая капля. Еще одна. И еще. Случайно упали на его контуры. Она была расстроена. Хотела же сделать графику! Непонятно, зачем полезла в гуашь. Теперь, старательно промокнув платок, счищала пятно с бумаги. Долго старалась. Не полностью, но получилось.  Потом продолжила рисовать. Отходила, но неизменно возвращалась.

Было страшно. Теряла зрение. И обоняние. Запахи и предметы смешались и отделялись друг от друга с усилием, не обретая формы. Не видно камней под ногами. И приходилось не поднимать головы, чтобы не расшибиться.

Машины, люди. Все чаще он снова смотрел на звезды. Веселился, иногда тосковал. Наконец вспомнил. На раскрытом альбоме стояла чашка недопитого кофе. Он взял ее, сделал пару холодных и невкусных глотков. Равнодушно, порывисто пролистал весь альбом. Броские разноцветные портреты. Он иногда возвращался к редким недорисованным. Добавлял немного краски, снова чувствовал запах сочетаний и откладывал альбом.  Теперь же листал его целенаправленно, медленно, сравнивая. Дошел до последнего рисунка. Черно-белый, немного осталось. Провел пальцами по следам грифеля и резко захлопнул альбом.

Каждая черта была чужой. Чьей-то. Штрихи ложились разными руками. Просмотрев его любимые картины, увидела ту же кисть. Тем непонятнее казался его портрет.  Потом стал блеклым и затерялся в прошлом.

Ничего не осталось. Только затонувшие корабли с портретами и лазурными воспоминаниями. Тянутся другие, иногда поднимая со дна обрезки покрытых золотом, не изъеденных еще ржавчиной, мачт. Ничего не осталось, кроме этого песка.  Оседает обратно, больше не мешает кристальной воде и бывает вечно остается непотревоженным. 


?

Log in